Нэнси Яуве

«Разучиваться в музее»


Переводчик: Анна Матвеева
Pедактор: Алина Белишкина
Нэнси Яуве – историк культуры, более 20 лет работающая в секторе НКО. В своей работе в качестве исследователя, руководителя проектов и куратора, Яуве обращается к вопросам прав женщин, транснациональных движений, искусства, культуры и наследия с фокусом на культурные и социальные движениях в постколониальных Нидерландах. Яуве читает лекции в Академии Виллема де Кунинга, амстердамском Университетском колледже и Университете искусств Утрехта HKU, среди прочих.
Как писатель, чье призвание - рассказывать истории, я стремилась рассказывать о жизнях безымянных и забытых, считаться с потерей и с уважением относиться к пределам того, что не может быть познано.
Саидия Хартман, "Венера в двух действиях", Small Axe, Indiana University Press, no. 26 (2008): 4.
Введение

Можно ли в области искусств найти места для разучивания (unlearning)? А если они там есть, то как мы их опознаем? В 2018 году, году собаки, мы очутились в новой реальности: музеи Нидерландов предпринимают новые действия, ставят перед собой новые вопросы о самих себе как институциях. По крайней мере так поступают некоторые из них (1). Еще недавно, в начале нового тысячелетия, все выглядело довольно блекло. Стремительная глобализация мира оказывала все больше влияния на нашу повседневную жизнь, но, казалось, никак не затрагивала музеи, в особенности крупные (художественные) музеи. Тогдашний директор Фонда принца Клауса (учрежденного парламентом Нидерландов для поддержки прогресса и развития культуры) Эльс ван дер Плас в 2007 году заявил: «Музеи долгое время исключают из зоны своего внимания значительную часть мира. Их знание и внимание сосредоточено на евро-американских достижениях в области искусства. И из-за того, что в их основе лежат эти западные традиции, у них нет ни необходимых знаний, ни бесстрашия перед открытостью мира; они как музеи перестают быть экспертами» (2).

Этот процесс исключения заставил другой художественный фонд — Фонд Мондриана (крупнейший в Нидерландах фонд по поддержке визуального искусства и культурного наследия, финансируемый государством ) — учредить в 2006 году Diversity Prize — (Премия Разнообразия, о ней пойдет речь ниже). Современные тенденции в обществе также проникают из внешнего мира в музей. Например, Симоне Зефейк и Ходан Варсаме с соавторами в 2015 году начали критическую дискуссию под названием «Деколонизировать музей», которая стала ярким примером того, как деколониальные интервенции в буквальном смысле вторглись в музейные пространства. Дискуссия, как следует из приведенной ниже цитаты, начиналась в этнографических музеях, но потом охватила и прочие художественные пространства: «Деколонизировать музей» — это попытка противостоять колониальным идеям и практикам, которые по сей день присутствуют в этнографических музеях. В течение всего 2015 года, мы работали над тем, чтобы организовать совместную интервенцию в голландский Национальный Музей мировых культур. Эта интервенция критикует язык, образность и доступность текущих экспозиций музея. Мы намереваемся, прежде всего, разоблачить насилие, увековеченное этнографическими музеями, критикуя их европоцентризм, уверенность в превосходстве белых, их якобы нейтральность и оправдания, вроде: «на все не хватает ни места, ни времени». Наша критика основана на опыте взаимодействия с музеем, который проходили мы и наши друзья, — этнографические музеи исследуют и анализируют нашу культуру, при этом мы сами редко являемся их целевой аудиторией. В то же время мы хотим начать дискуссию о том, как могли бы, и могли бы вообще этнографические музеи способствовать восстановлению агентностей и историй колонизированных народов, их жизней и их территорий. Наконец, задача инициативы «Деколонизировать музей» — просвещать музейные институции и ставить перед ними новые вызовы, чтобы в своих преобразованиях они не ограничивались внедрением неолиберальных концепций разнообразия.»(3)

Арт-центр Casco Art Institute из Утрехта и их соратница Аннетте Краусс попросили меня написать о практиках разучивания в нидерландских художественных институциях как о выражении деколониальной мысли, поскольку пока об этом еще мало кто писал. Такой запрос мне показался прекрасным, хотя я и не была уверена, что смогу в полной мере на него ответить. В конце концов, я могу предложить только некоторые свои наблюдения и, в рамках этого текста, они будут в основном опираться на примеры из голландских музеев.
Во главу угла в этой статье я поставлю следующие вопросы: как именно мы можем заниматься практиками разучивания (unlearning) в сфере искусства? Как считывать и понимать эти практики как процессы деколонизации? Какие факторы помогают или, наоборот, препятствуют этим практикам?
Я, во-первых, приведу примеры из моего опыта работы в сфере искусства, который насчитывает более двадцати лет, и расскажу, чему этот опыт меня научил. Во-вторых, я рассмотрю случай Diversity Prize, учрежденной в 2006 году, и одного из претендентов на эту премию, Centraal Museum (Центральный музей искусства и культуры — главный городской музей Утрехта). Я не гарантирую, что отвечу на все поставленные выше вопросы, но надеюсь, что эти примеры по крайней мере станут поводом для размышления.

Деколонизировать

Деколониальное мышление не слишком широко распространено в сегодняшних академических институциях в Нидерландах, даже скорее наоборот, а уж тем более в художественной сфере. Однако, как показывают последние три года или около того, деколониальное мышление и практики становятся все более заметны, поскольку их использует небольшая, но заметная группа активистов, писателей, мыслителей — неудивительно, что многие из них представители расовых меньшинств, — в Миддельбурге, Эйндховене, Арнеме, Утрехте и Амстердаме. Я уже упомянула инициативу «Деколонизировать музей»; среди других примеров исследователь и блоггер Эгберт Мартина, исследовательница Патриция Шор и художница Патриция Кайрсенхут. Ученый Роландо Васкес выступает соорганизатором ежегодной весьма успешной летней школы по деколонизации в Миддельбурге: она существует с 2010 года, а недавно еще две такие же летние школы прошли в Амстердаме. Такие инициативы, как «Черные архивы» и «Цветной университет» (архив, хранящий наследие чернокожих писателей и ученых, и рабочая группа по деколонизации университетов, соответственно; обе основаны в 2015 году в Амстердаме) и амстердамские «Туры черного наследия» (экскурсии, рассказывающие о вкладе африканцев в культуру прошлого и об этническом разнообразии в истории Нидерландов, проводятся с 2013 года) также вносят свой вклад в развитие деколонизиального мышления.

Деколонизация стала ведущей концепцией в процессах обнаружения и исследования проблематики «глобальной» политики (вопрос того, как глобальные геополитические вопросы влияют на локальный контекст, и наоборот), в стремлении к отстаиванию трансгрессивных стратегий и голосов (которые пробуют на прочность канонические и гегемонические границы традиционного Запада), и в попытках открыть иные способы смотреть на мир и изменять его. Но, поскольку деколониальные практики несут разный смысл для разных людей, они могут быть как источником вдохновения, так и источником опасности для самих себя, так как сам термин «деколонизация» иногда используется просто как дежурное слово без содержания.

Для ясности я кратко затрону основные понятия. Главным для деколониальногоо мышления является сплав колониальности и модерности как матрица власти (4). Колониальность/модерность намеренно объединены как понятия, занимающие две стороны одной медали и продолжающие оказывать влияние на нашу сегодняшнюю жизнь. Начало эпохи модерна связывают с 1492 годом и так называемым открытием Америк Колумбом, когда Европа впервые начала осознавать себя Европой и возникла западная цивилизация, неразрывно связанная с колониальным насилием. Сплав колониальности и модерна означает, что колониализм, расизм и пренебрежение ценностью человеческой жизни – не отклонения от нормы, а необходимые составные части модернистской эпохи; нет прогресса без насилия и нет развития без нищеты.

В этой связке Европа производит различие и нуждается в нем (Европа против другого), чтобы утвердить себя и претендовать на главенствующую позицию. Эта констелляция колониальности/модерности работает на материальном/институциональном и на символическом уровне. Система аппроприации основана на (продолжающимся) присвоении земель (например, земель, принадлежавших коренным народам) и тел (например, в рабстве и насильственном принуждении к работе, в том числе к сексуальной работе). Это сопровождается системой репрезентаций , в которой (вос)производятся представления о реальности, видимости и истории мира. Эту систему репрезентации можно найти в музеях и университетах; и те, и другие – столпы, на которых держатся западное знание и западная субъектность.

Я, как член диаспоры азиатско-тихоокеанского региона, хорошо это ощущаю. В нашем папуа-нидерландском сообществе все мы разделяем общую память о том, как нас с корнем вырвали из родной земли, разъединили , как мы были забыты и травмированы, словно мы всего лишь постколониальный мусор. У наших родителей, у наших бабушек и дедушек не было доступа к таким важным понятиям, как принадлежность , признание, культурное и политическое гражданство. При этом человеческие останки папуасов, привезенные в Нидерланды в колониальные времена, по-прежнему хранятся в Tropenmuseum – Музее тропиков, этнографическом музее в Амстердаме. Это реальное и болезненное воплощение той же логики.

Колониальность отличается от колониализма тем, что колониальности, чтобы продолжать функционировать, не нужен колониализм: ее логика – в том, чтоб продолжать «скрытый процесс экспроприации, эксплуатации, осквернения и порчи, который лежит в основе модернистского нарратива , продвигаемого институциями и акторам , связанными с корпорациями, индустриализированными национальными государствами, музеями и научными институтами.» (5) Иными словами, колониальность это логика, лежащая в основе колониализма и она продолжается за его пределами.
Деколониальное мышление представляет собой критику гегемонии западного империалистического мышления и его воспроизводства в нашей сегодняшней институционализированной жизни. Оно призывает к эпистемиологическому непослушанию (6), разоблачает модерность/колониальность, которые задавали форму и структуру нашей жизни, и открывает нам новое пространство бытия и мысли, свободное от этой замкнутой матрицы власти.

Таким образом, в промежутке между модерностью/колониальностью деколониальность появляется как выход, как возможность вырваться из их оков. Это означает, что модерности есть альтернатива, и эта альтернатива начинается с того, чтобы обнаружить и показать, что модерность — лишь локальное явление, представляющееся глобальным.

Как же нам вырваться за пределы представления о единственно возможной истине? Как показать то, что колониальность/модерность стер, вычел, отверг? Как нам вести другие разговоры и жить другой жизнью? Как снова стать видимым тому, что было подавлено? Всё это деколониальные вопросы: они предполагают способ существования, у которого само отношение к времени и пространству, сама темпоральность не такая, какую предполагала модерность. На смену модерности приходит деколонизация эстетики, знания и бытия.

Соответственно, деколонизация музея начинаетсчя с того, чтобы рассматривать музей как место, где сходятся воедино европейская культура, национальное государство и память нации; место, где европейское самосознание находит себе выражение. Художественные музеи, как и все прочие, представляют модерность посредством репрезентации самосознания Запада или памяти Запада. Колониальность репрезентирует идею белого как такового, отчуждая, как это делают этнографические музеи, всех прочих: суб- и де-гуманизированных, колонизированных, сведенных к роли образчиков своей расы (7). То же самое может, происходить и в художественных выставочных залах и галереях, но ради ясности , а также чтобы избежать излишнего упрощения, я буду писать только о музеях (художественных, этнографических и культурно-исторических). Итак, деколонизировать – значит задуматься о том, как музеи институционализируют репрезентацию модерности/колониальности, контролируют нарративы, используют свою власть именовать и лишать права голоса, и диктуют нам, как осмыслять прошлое.
[1] Я имею в виду Райксмузеум и его стремление изменить терминологию, используемую в описании его коллекции; Музей тропиков, стремящийся стать постколониальной институцией XXI века со всеми соответствующими требованиями; арт-центр Витте де Витт, объявивший, что сменит название; Centraal Museum, перекроивший свою экспозицию; Музей ван Аббе, который десять лет спустя сделал продолжение своего проекта Be(com)ing Dutch - проект Becoming More, и другие.
[2] Els van der Plas цит. по: Fenneken Veldkamp, «Wat de Boer Niet Kent» («Чего не знает фермер»), ZAM Africa Magazine, vol 11, no. 2 (2007): 18. (Перевод автора).
[3] «Decolonize The Museum Conference April 16th 2016», AFRO Magazine.
[4] Aníbal Quijano, «Coloniality and Modernity/Rationality», Cultural Studies vol. 21, no. 2–3 (2007): 168–78.
[5] Как объяснял это Роландо Васкес в ходе летней школы Decolonial Summer School, Миддельбург, 17 июня 2015.
[6] Alvina Hoffman, «Interview—Walter Mignolo/Part 2: Key Concepts», E-INTERNATIONAL RELATIONS, (January 21, 2017).
[7] См. прим. 6.

Мы публикуем фрагмент статьи Нэнси Яуве «Разучиваться в музее». Полная версия статьи будет доступна в печатной публикации «Образовательный разворот: кто еще производит знания в культуре?».